DIGGER

Счастлив тот зритель, что не читает о “Диггере” до просмотра. И потому, что придя на сеанс, он не будет ожидать неоднозначного фильма, разделившего сообщество кинокритиков на два лагеря, а каждого отдельного кинокритика на двух спорящих друг с другом кинокритиков поменьше. И потому что не придется ему выискивать в техасском акценте главного героя волшебное слово нарратив. Но в первую очередь потому что сюжетный поворот, раскрывающий что театрализованный и чрезмерный фильм Алехандро Гонсалеса Иньярриту на самом деле рассказывает о театральной постановке – это один из тех вау-моментов, в которых кино приближается к магии.

Прозревая как по волшебству мы начинаем замечать: актеры и правда переигрывают, очевидно, что это театр, нам не хватало лишь контекста. Однако не спешите поминать Кулешова, в центре повествования постановка о манипуляциях и выстраивании нарратива и режиссер умело вплетает эти приемы в собственный фильм. На самом деле эта игра со зрителем начинается намного раньше, ещё на этапе трейлеров, ведь, перефразируя Диггера Роквелла, мы видим факты (отдельные сцены), но не знаем истории.

И он сделает это ещё раз, когда актер-персонаж Круза обозначит центральную проблему фильма: сатира-де облатает сомнительной пользой, выставлять злодеев шутами можно сколько угодно, да только так мы никогда их не поймем, а значит ничего и не изменим. После этой сцены зритель, скорее всего наслаждавшийся происходящим фарсом на протяжении полутора часов, вновь прозрев, досматривает карикатурную постановку с высоты новообретенной Спинозовской этики.

Иньярриту, разумеется, и сам пытается копать глубже. Критикуя неправильную и вредную сатиру, он не говорит “смотрите как надо” но пытается разобраться в причинах её возникновения – для этого и нужна сюжетная линия с театральной постановкой и Крузом-актёром. Однако это неуверенное расследование теряется на фоне истории Диггера, задавленное непропорциональными хронометражем, эмоциональностью и визуальностью последнего. Глядя на диспропорцию между стеснительным (вставленным будто ради галочки) серьезным разговором и помпезной игрой, от которой режиссер явно получает удовольствие, невольно задаешься вопросом: что из этого стало первопричиной фильма, а что лишь соответствующим дополнением? (На самом деле ответ не важен.)Как бы то ни было сверх-театральная форма, в которой выполнена большая часть картины, как нельзя лучше подходит её содержанию. Постановка, вокруг которой вращается сюжет, решена в виде сатиры над сатирой, и такой уровень условности позволяет режиссеру ни в чем себя не ограничивать. “Диггер”, изящно защищенный от обвинений в чрезмерности собственной структурой, наполнен персонажами-карикатурами на карикатурных персонажей современности: в Диггере Роквелле мы узнаем Трампа Марка Руфалло (Микки 17), засыпающий президент в исполнении Джона Гудмана напоминает и без того гротескного Джо Байдена, а министр обороны Фитцжеральд выглядит как шарж Шона Пенна на персонажа Шона Пенна из “Битвы за Битвой”. При этом все они органичны и уместны, потому что существуют в подходящем им (и только им) тщательно сконструированном мире, вобравшем в себя визуальные коды “Финикийской Схемы”, “Бедных-несчастных” и театральной адаптации “Доктора Стрейнджлава”.

Премьера фильма состоялась в насыщенном театрами Лондонском Вэст-Энде в присутствии королевской семьи – жест весьма символичный. На руку такой попытке создать больше-чем-фильм играет и его своевременность. Он, будто предугадав неуместно превращающий монстра в клоуна “Праймтайм”, бесстыдно откровенные “Дикую Лошадь” и “Назу” или скрупулезно восстанавливающие путь к нынешнему дню “Чернила” и “Хорошего Солдатика”, одновременно подключается к большому разговору Венецианского Кинофестиваля о медиа, манипуляции нарративами, пост-правде и в то же время на манер кинокритика даёт этим фильмам свою оценку. Оценки же критиков на “Диггера” оказались противоречивы – тем интереснее будет следить за его судьбой в грядущем наградном сезоне.